Zeitgeber — Monad XX

Наша оценка

Во времена своего дебютного одноименного альбома Lucy и Speedy J рушили кристаллы, сминали их в руках, превращали в пыль и раскидывали по любой поверхности, записывая полученные звуки. В году нынешнем, что заметно по ремиксу на «The Surface Of Last Scattering», Zeitgeber не просто сменили вектор творчества, а решили соорудить целую театральную сцену со сменой масок, пестрыми костюмами, кутерьмой сложного устроенного реквизита, запланированными и срывающимися с пальцев случайностями. Правда не нашли более подходящего места, нежели на болоте, самом затуманенном и вредоносном, будто вытекшим со страниц книжек со сказками, где плохих мальчиков и девочек облизывают конфеты, а не наоборот. Все потонет, сгинет в трясине и не оставит записки на прощание, но разве не в этом прелесть? Чья-то скоропостижность, даже в рамках созидательного периода, приковывает взгляд и разжигает требовательность, а юбилейный двадцатый Monad удовлетворил сполна наше вожделение образности и осмысленности.

В разудалой ритмичности «At the End of the World» представляется бегущий в необъятной тревоге человек – движется ли он по лезвию или в лабиринте, суть неизменна. Можно только догадываться, что и куда влечет его, но, стоит предположить, его мотивы продиктованы чудовищной необходимостью. Слышится бег с невообразимой пульсацией крови в висках, с замирающим дыханием и вместе с тем – с постоянным напряжением, которое, кажется, только и может спасти человека. Вероятно, он увидел, что рельсовые пути повреждены и проезд невозможен. А между тем он слышит приближающееся дыхание поезда. Неизвестно, везет ли этот поезд нечто ценное вроде золотого резерва или человеческой жизни, но очевидно одно — беда неотвратима. И поэтому человек бежит, сгибаясь от судорог, зная, что он должен стремиться вперед так, как никогда в жизни. Там, спустя несколько сотен метров, есть стрелка, которую можно перевести и упредить неизбежное. И чем громче рявкающий лязг колес приближающегося состава, тем вернее нужно справиться с внутренней болью и действовать. Действовать упорно и постоянно, без жалости и тоски, пока высеченные трением басовитых колес синтетические искры складываются в бумажные журавлики и отправляются в дома членов семей пассажиров, с единственным написанным на крыльях словом «помогите!». Тревожные перегуды композиции – это рок сомнений, которые гнетут человека. Он на самом деле не знает – успеет ли, но он уверен в одном: остановка невозможна.

«An Extraordinary Man» создает образ дикого, необузданного табуна, устремляющегося через огромные просторы к обетованному райскому уголку, где вдоволь пищи для молодняка и покоя для успевших устать от постоянной суеты стариков. Слышится упругая сила мышц и мощных ног, которые, отталкиваясь от скудной саванной поросли, устремляются высоко, к собственному пределу. Табун создает впечатление огромного, слаженного и литого организма, который как будто собрался в единой точке, чтобы в силе напора невесомого бремени устремиться к давно завещанным богами землям. Здесь нет сильных и слабых – здесь все равны, без оруэлловских примечаний. Никто не отстает, не рвется вперед: табун – единое пламя, ширящееся к своей цели. В какой-то момент создается впечатление, что в силе единства табун начинает резонировать с дыханием самой вселенной. Именно она несет его, как легчайшее, но полное мощи перышко, способное покрыть собою горы. Слышны удивленные вопли хищников – это они в преклонении отступают от поражающего все на своем пути огненного шара, будучи ранее их пищей. Словно другие страны – перед гоголевской птицей-тройкой, природа отступает перед этим смертельным, пожирающим все на своем пути организмом. Ни одного хищного взгляда, ни одного рыка – вся саванна замерла перед лицом происходящего великолепия.

Бездомный и неприкаянный ледяной дождь «Absent Minded» бьет по старым окнам пустого и одинокого дома, в гостиной которого сидит пустой и одинокий человек. Он находится в совершенной темноте, и капли холодной воды отзываются эхом в его гулком и покрытом паутиной сердце. Внутри время становится желеподобным, будто не имеет представления о возводимых со скоростью света колоссах из стекла и стали, сухих гимнах индустрии, дрожи отбойных молотков совокупляющихся с настырностью мелодий ночных клубов из полуподвальных помещений. Есть только вереница отдельных звуков, держащихся друг за друга звеньями цепи, задающих темп движению, который настолько не совпадает с твоим, что хочется обратно в кокон, лишиться крыльев и стать невзрачным насекомым.

А что поделать человеку? Обратиться к давнему другу и боевому товарищу. Пистолет всегда лежит возле и глухо откликается, когда бутылка, за которой протянута рука, соприкасается с вороненой сталью. Он как будто решается на что-то, и такое решение, надо думать, станет окончательным и решающим. Металл тяжело лежит в ладони и человек играет с ним, как с ребенком, которого нравится щекотать и слышать беззаботный бесхитростный смех в ответ. Пистолет поднимается к виску, палец заигрывает с пусковым крючком – так легче понять: как же все это будет. Но вот темп композиции ускоряется, как и мысли человека. Его подавляют воспоминания, в них мало хорошего, они горчат, как черный шоколад. Человек мог бы тихонько завыть, но оскорблять торжественную тишину старого дома не входит в его планы. Кровь забегала от мозга к сердцу и обратно, указывая на наличие двух особо важных предметов внутри организма. Уголки губ опускаются и словно готовы кровоточить от боли, будто рот – это единственное препятствие на пути к развязке вен и артерий, готовое пасть под натиском ничего не прощающих тромбоцитов. В следующее мгновение лицо человека искривилось в подобии слабой улыбки-призрака: теплые воспоминания победили яд прошлого. Молчаливо ждущий действа пистолет с едва различимым вздохом опускается на свое привычное место: не в этот раз.

Предвещающий опасный подвох при помощи имитации перебора гитарных струн, «Quantum Verse» выгодно отличается от остальных композиций. Суетливо всверливается в звездный орнамент земного космического пространства, стремительно размножая пульсирующую истерику лихорадочным предвкушением перехода в удушливую незаполненность. Нагнетающие саспенс колебания сопровождают намерение выпросить у мира последний шанс на исправление, дабы отстрочить неминуемый финал. Жадно бегущий поток жизни охватывает разливающиеся мгновения запоздалого наслаждения, тысячекратно переплетая динамичные звуки, непостижимые цели, тревожные порывы, чередуя страдания радостями, а бессильное раздражение всепобеждающим самообладанием. Охваченное метеоритами межзвездное пространство расцветает россыпью мерцающих галактических миражей, вибрирующие туманности сталкиваются в ритмичном перешептывании со Вселенной, а бриллиантовый трепет призрачной грани изолирует мир от вечности. Циклические колебания возрождают давно забытую веру в мистические чудеса, стремясь ввысь мелодичными переливами, то и дело исчезающими в пушистой долине беспокойных небес. Конец композиции – ночлег странника под ракитовым кустом, в звоне звездной стрекочущей дали, восполняющей силы и дающей упование на завтрашний день. Видел ли он, как упала звезда? Успел ли загадать желание или рассчитывает сугубо на собственные силы? Возвращается ли он домой или бежит из опостылевших стен? Услышим ли мы продолжение в скором времени?

Monad XX — цельное, гармоничное и всеохватывающее музыкальное полотно калейдоскопического мира, желающего экспериментировать и получить адекватный результат, насыщенное фундаментальными атмосферными акцентами и обладающее неким аурально-специфическим напряжением. Мир вокруг вовсе не бесплоден, подобно выжженной земле. Его ионизированная атмосфера объемных звуковых переливов с мозаичной непоследовательностью неизбежно подводит к черте безумия. И в этом безумии хочется раствориться.

Слова: Мария Росса и Павел Смолоногин

Смелее! Будь первым, напиши комментарий.